Гамбетта — Леони Леон

Леон ГАМБЕТТА (1838 — 1882), извест­ный политически деятель, познакомился в 1871 г. с молодой женщиной Леони Леон, долгие время посещавшей Собрания, где он выступал, но скромно уклонявшейся от зна­комства с великим трибуном. Нужная дружба связала их затем на всю жизнь, но от официального  брака и совместной жизни г-жа Леони уклонилась, боясь помешать Гамбетте в его карьере. Он скончался на ее руках, не успев составить завещание и не оставив г-же Леони ничего; его друзья под­держивали ее до дня ее смерти в 1906 г.

21 декабря 1873 г.

Моя дорогая, обожаемая крошка!

Ты не должна волноваться да еще обвинять самое себя. Я не могу тебе выразить, до такой степени меня радуют и трогают эти твои незаслуженные волнения, и до чего мне нравишься вся ты, в твоем серьезном, ровном настроении, без всякой аффектации и принуждения. Именно такою я воображал себе настоящую женщину, о которой я мечтал, сильную душою и разумом, всегда умеющую подняться над треволнениями жизни и ударами судьбы. Ужасные испытания, которые ты переживаешь, как бы ни были они жестоки, все-таки приносят мне то утешение, что я не мое найти лучшей избранницы моего сердца, мужественной и до­стойной спутницы моей изменчивой жизни. То, что ужасает тебя, как раз придает мне мужество, и рта достойная твердость, с которою ты встречаешь удары судьбы, привлекает меня больше всего, больше всего привязывает меня безраздельно ко всему твое­му существу. Смеха же и веселости никогда не следует искать; смех должен зарождаться сам, непро­извольно; он хорош и здоров только при счастливых обстоятельствах, а в наше печальное время едва ли только изредка можно им пользоваться. Наша несчастная страна, раздираемая и унижаемая внутренними раздорами, угрожаемая и уродуемая извне, имела бы право потребовать у нас мотивировки преступной и несвоевременной веселости. Время постоянных шуточек миновало, я полагаю, надолго, и это одна из причин, ассоциирующих для меня твой образ с той нежностью, которую я чувствую наравне к моей воз­любленной и к моему отечеству: почти общность ваших несчастий.

Вместе с тобою я думаю, что, наконец, печали твои приходят к концу; но, что касается несчастной Франции, я с невыразимым ужасом и тоскою встре­чаю приближающейся для нее новый год; наша по­литика плохо направлена, дурно руководится, и мы в руках этих ужасных и жадных немцев. Я трепе­щу, видя приближающейся новый страшный год, дезорганизованную армию, униженную страну, Европу бо­лее раболепную, чем когда-либо; да! я трепещу при виде того, что осталось от Франции. Но довольно ора­торствовать — приходи повидаться в понедельнике.

Я тебя обожаю и целую твои прекрасные глаза.

* * *

1874 год.

Моя дорогая, обожаемая жена,

Действительно, мы переживаем все вместе; нико­гда еще наши души не звучали так согласно, и я упи­ваюсь с наслаждением тою любовью, о которой меч­тали во все времена самые благородные умы человече­ства. Ты одна среди всех женщин сумела вознести меня на эти ослепительные высоты, где страсть сме­шивается с общностью духа. Я уже не различаю боль­ше одних чувств от других: все они восхититель­ны, изысканны и самые плотские просветляются одухо­творенностью. Это служить для меня бесконечной те­мой размышлений и сокровенной радости, и теперь те­бе одной я обязан этими высшими переживаниями, которых тщетно искали столько великих сердец сре­ди позорных искушений беспорядочной жизни. Я обо­жаю тебя, как святые обожают Бога, как прекло­няются пред чистым духом. Безумно сжимаю тебя в моих объятиях; приходи завтра, когда захочешь; я упаду к твоим ногам.

* * *

13 января 1875 года.

Дорогая, обожаемая крошка,

Ты, без сомнения, самое восхитительное существо, когда-либо вышедшее из рук природы, и я чувствую с каждым днем все большую признательность судь­бе за то, что она избрала меня соучастником этого лучезарного  видения очарования и прелести.

Мне никогда не удается разобраться в моей душе  — что у меня больше очаровано — сердце или ум; в тот момент, когда я решаю, что сердце наиболее за­тронуто, разум начинаете мне доказывать, что он имеете более оснований быть влюбленным и восхищенным. Вчера ты превзошла меня и самое себя; я все еще под обаянием твоих чар; твоя записочка, такая трогательная, такая очаровательная, продлила мой экстаз и возвестила мне новый день под самой сча­стливой звездой.

Да! какую прекрасную и огромную победу мы одер­жали сегодня! Французская армия спасена, будущее обеспечено, отечество оправится; нашей жизни хватить как раз на то, чтобы приветствовать восстановление прав и чести нации; и в этот день мы скажем с гордо­стью: наша любовь была гением вдохновителем этих взрывов патриотизма, и душою их была моя Леони*.

* * *

23 октября 1875 года.

Моя возлюбленная!

Спустилась ли ты с высот и обрела ли снова зе­млю? Что это за новый и восхитительный мир, кото­рый вчера открылся нам совсем неожиданно? Не Атлантида ли это, утраченная древними, или, —  если ве­рить золотой легенде, родственные души должны со­единяться и любить друг друга в течение вечности? Разве сам я знаю? Я ношусь, рискуя потерять разум, в волнах этого восхитительного эфира, где уже пре­кращается желание, ибо страсть там постоянна и по­стоянно насыщена. Все прошлое бежит от меня прочь, словно точка в пространстве, и кажется мне пустым и жалким; я чувствую себя словно покинувшим мрачные бездны и парящим теперь в ослепительном звездном свете. Все слова кажутся мне вульгарными и тяжеловесными для передачи этих тонких, почти неощутимых ощущений, исходящих из того волшебного  мира, куда ты меня перенесла. Следо­вало бы, вступая в эти области, неведомые до нас, создать новый язык, еще никогда не служивший человеческим устам, и здесь уместно повторить слова Бэкона: не существует гипербол на высоте такой любви.

Загляни в твое сердце; вслушайся в гимн, ко­торый оно поет. Только это может тебе дать пред­ставление о том, что шепчет мое сердце в своих сокровенных глубинах. Я отдал его тебе, предоставил его тебе целиком; расспроси его на досуге, —  отныне оно может говорить тебе только пр1ятное! Я умолкаю, чтобы не показаться тебе самым хвастливым влюбленными

Ах, как я жажду любить тебя телом и духом! Я не нахожу другого выражения, оно хорошо передает мое желание: приходи опять.

………… Весь преданный моей повелительнице, которую я осыпаю поцелуями.

* * *

22 ноября 1876 года.

Если бы я обладал талантом Попа, я бы написал маленькую поэму о потерянной сережке, и воспользо­вался бы случаем раскрыть самым отдаленным нашим потомкам тайны нашей любви. Но, увы! — я могу только повторять вместе с наиболее великим из наших учителей: я не умею ни читать, ни писать, я не более, как чужой, в хоре поэтов и артистов. По­истине, это жаль, ибо я видел, я пережил восторги, неведомые другим смертным, и надо снизойти до времен доисторических, чтобы найти столь великодушных богинь в общении с человеком. Добрый Гомер спит вечным сном, и не нашим авантюрам разбудить его. Удовольствуемся же тем, что будем жить нашей поэмой; будем гордиться нашей лю­бовью и заставим завидовать потомство; не будучи в состоянии нам подражать, оно будет достаточно для этого знать о нас.       

* * *

27 ноября 1877 года.

Любовь моя,

Тот не знал истинного  упоения политическим триумфом, кто не насладился им в любви… Лишь в эти часы чувствуешь всю божественность этого невыразимого  чувства; да что я говорю? Это истинно боже­ственное изо всех отпущенных человеку переживаний… Ты показалась мне вчера трепетным воплощением прекраснейшего  идеала, и среди самых страстных моих восторгов я чувствовал духовное пламя, очищавшее и просветлявшее меня. Какое количество рил, мужества, мощи, черпаю я из тебя, словно из неистощимого  кладезя духовных богатств! В жиз­ненной борьбе я могу отныне расточать без счета, пригоршнями, мои духовные богатства: я уверен, что пополню сокровище от одного твоего прикосновения. По выражению прекрасного Галилеяна, ты — источник жизни, моя прекрасная Самаритянка. Доверие, которое ты мне оказываешь, делает мне все легким и достижимым. Ты также обладаешь самым благородным свойством богинь, — покровительством: ты — моя пу­теводная звезда, и, после победы, моя — награда, мое богатство.

Чувствуешь ли ты, как я тебя безумно люблю, — для тебя, для меня, для моих идей, для моей жизненной цели, для всего, что меня воспламеняет, мною повелевает и меня воодушевляет. Другие любили, обосо­бляя свою любовь; я же люблю тебя всеми свойствами моей души. Ты не знаешь, до какой степени ты обво­рожительна, и это твой единственный недостаток; вче­ра ты была бесконечно очаровательна, и это так же верно, как моя любовь, не знающая других пределов, как лишь моей собственной жизни.

У ног твоих…