Генрих Ибсен — Эмилии Бардах

Генрих ИБСЕН (1828 — 1906), проводя лето 1889 г. в Тироле, познакомился с 18-лет-ней Эмилией Бардах, которую он после ни­когда не встречал; образ этой юной и восторженной «принцессы» послужил, по мнению Брандеса, ему для создания образа злато­кудрой Гильды в «Сольнессе».

Мюнхен, Максимилианштрассе, 32, 7 октября 1889 г.

От всего сердца благодарю вас, высокоуважаемая барышня, за то в высшей степени любезное и милое письмо, которое я получил в предпоследний день мое­го пребывания в Госсензасе; я читал и перечитывал его.

Там, в летней свежести, за последнюю неделю все выглядело печально, или, по крайней мере, мне так показалось. Нет больше солнца. Все ушло, — все исчезло. Немногие оставшееся гости не могли, разумеется, вознаградить меня за прекрасное краткое позд­нее лето.

В Пфлершталь я ходил гулять каждый день. Там, на дороге, стоит скамья, где в компании можно бы поговорить с большим настроением. Но скамья была пуста, и я прошел мимо, не присев.

Большой зал показался мне тоже пустым и безнадежным. Гости, семья Перейра и профессор с су­пругой показывались только за столом. Помните ли вы большую глубокую оконную нишу, направо от вхо­да на веранду? То была прекрасная ниша. Одуряющие благоухавшие цветы и растения стояли все еще там. Но в остальном повсюду — как пусто, как одиноко, Как заброшено!

А теперь мы снова здесь, — дома! а вы в Вене. Вы пишете, что чувствуете себя спокойнее, свободнее, сча­стливее. Как я радуюсь этим словам! Больше я ни­чего не скажу.

Новое произведение начинает зарождаться во мне Я хочу выполнить его нынешнею зимою, и попытаться перенести в него радостное летнее настроение. Но окон­чится оно тоскливо. Это я чувствую. Таков мой жанр. Я говорил вам однажды, что веду переписку только в стиль телеграмм. Итак, примите это письмо таким, какое оно есть. Во всяком случае, вы его поймете.

Тысячу поклонов шлет преданный вам

Др. Г. И.

* * *

 

Мюнхен 15 октября 1889.

Получил ваше милое письмо и тысячу раз благодарю за него — читал и перечитывал его.

Здесь я сижу, как обыкновенно, за письменным столом.

Теперь мне хотелось бы работать. Но не могу.

Фантазия работает живо, но постоянно витает где-то. Там, где она в рабочие часы, собственно, не долж­на бы быть. Летних воспоминаний моих не могу ото­гнать. И не хочу. Пережитое переживаю вновь и вновь —  без конца. Все это претворить в произведение для меня пока невозможно.

Пока?

А удастся ли мне это в будущем? И желаю ли я, собственно, чтобы это мне когда-нибудь удалось или могло удаться?

Пока, во всяком случае, нет, думаю я.

Это я чувствую — знаю.

И тем не менее, так должно случиться. Это должно быть решено. Но случится ли это, все-таки, несмотря ни на что?

Может ли это случиться?

Ах, дорогая фрейлейн, извините; вы пишите так превосходно в вашем последнем, — нет, нет, Бо­же сохрани, в вашем прошлом письме. Вы пи­шете так восхитительно: но «фрейлейн», не являюсь ли я для вас, — милое дитя, — ибо этим вы являетесь для меня — скажите же, помните ли вы, что мы говорили однажды о «глупостях» и о «безрассудствах»? Или, правильнее сказать, я говорил разные вещи об этом. Тогда вы взяли на себя, милое дитя, роль на­ставницы и заметили с вашим тихим, мелодическим, проникновенным видом, что все же есть раз­ница между глупостью и безрассудством. Конечно, об этом я и раньше думал. Но этот эпизод, как все остальное, жив в моей памяти. Ибо я должен бесконечно ломать над этим голову: была ли то глу­пость или безрассудство, что мы друг с другом встретились? Или то была столько же глупость, сколь и безрассудство? Или то не было ни то, ни другое? Я думаю, последнее будет самым верным.

Просто то была природная потребность. И в то же время, то был рок. Подумайте об этом, когда бу­дет нужно.

Но я этому не верю. Я допускаю, что вы это поймете сразу.

И согласитесь со мною.

Тысячу раз покойной ночи.

                              Вечно преданный вам

Г. И.

* * *

 

6 декабря 1889 г.

Два милых, милых письма получил я от вас, но до сих пор еще не ответил вам. Что вы обо мне думаете? Я до сих пор не могу еще найти необходимого  покоя, чтобы написать вам нечто приличное и обстоятельное. Сегодня, вечером, я должен идти в театр, чтобы присутствовать на представлении «Врага народа». Для меня истая мука об этом думать. Итак, я должен пока ждать вашей фотографии. Но лучше так, лучше ждать, чем получить неудовлетво­рительный портрет. Кроме того, ваш милый, свет­лый образ так жив в моем воспоминании. Я верю в загадочную принцессу, которая под ним таится. Но сама загадка? Можно о ней всячески мечтать и вло­жить в нее много хорошего; это я и сделаю. Это не­большое возмещение за недостижимую действительность. В моем воображении я всегда вижу ее, укра­шенною жемчугами. А вы так любите жемчуг? В этой склонности есть нечто глубокое, скрытое. Но что, собственно? Об этом я часто думаю. Порою верю, что нашел связь. А затем снова — нет. На некоторые ваши вопросы попытаюсь ответить в следующий раз. Имею, однако, и сам предложить вам много вопросов. И делаю это — внутренне — беспрестанно.

                                                                                   Преданный вам.

Г. И.

* * *

Христиания, 13 — III 1898 г.

Сердечно любимая фрейлейн!

Примите искреннюю благодарность за ваше письмо. Лето в Госсензасе было счастливейшим, прекраснейшим во всей моей жизни.

Едва смею думать о нем. И все же должен. По­стоянно!

                                                                                 Преданный вам

Генрих Ибсен.