Фердинанд Лассаль – Софье Адриановне Солнцевой

Берлин, 7-ое октября 1860 г.

… Наконец, Софи, довел я мое письмо-рукопись до конца; наконец я переписал его! О, Софи, в каком все усиливающемся лихорадочном состоянии его писал! Теперь решение в ваших руках! О, как я дрожу при этой мысли! Теперь начинается, собствен­но, пытка. Боже! Что буду я делать до получения ва­шего ответа? Самые противоречивые мысли мучат меня.

Я говорил вам уже в Ахене, при нашей игре в вопросы и ответы, как много я страдал в жизни; думал, что для меня уже не существует новых стра­даний; но вижу, что вы мне их, наверное, причините. Пусть так! Мужество! Терпение! Твердость! Стонать, плакать, жаловаться, унывать,  —  не достойно меня. Я буду покоен. Пусть в душе у нас будет горе, смерть, а на лице —  спокойствие, на губах  —  улыбка, если так должно быть!   

Я отказался от первоначальной мысли — привезти самому вам это письмо в Дрезден. Нет, я не хочу влиять на вас ни моим присутствием, ни электричеством страсти, нет, ваше решение должно быть впол­не свободно и самостоятельно.

Думайте только о себе, ни в коем случай не ду­майте обо мне, умоляю вас!

Не думайте ни минуты о том, что мне придется выстрадать! Это  —  безразлично, люди моего склада созданы для страданий. Как говорил про меня Гейне, Когда мне было всего 19 лет, я рожден, чтобы уме­реть, как гладиатор, с улыбкою на устах. Совер­шенно безразлично, больше или меньше придется мне страдать в жизни. Пусть будут счастливы другие! Для таких натур, как моя, достаточно бороться, медленно, до последней капли проливать свою кровь, сжигать свое сердце, и со смертью в душе улыбаться.

Я не думал, что могу еще полюбить. Вы пробудили вновь во мне это чувство. Вы заставили меня полюбить вас. Да, я люблю вас, и для моей мужской гордости сделать это признание гораздо труднее, чем самой робкой из самых застенчивых девушек.

Если вы меня теперь отвергнете, то я только вер­нусь к убеждению о невозможности для меня личного  счастья, как это и было раньше, чем я с вами по­знакомился.

Таким образом, если вы разобьете мое сердце, то разобьете только вещь, которою я уже давно пожертвовал: мое личное счастье. Не думайте о нем!

Я в двадцать раз охотнее согласился бы поте­рять вас, чем получить вас под вл1яшем хотя бы тени сострадания, как бы слабо оно ни было.

Итак, в результате — думайте только о себе.

Лишь об одном прошу вас, Софи, не томите меня пыткою ожидания.

Можно примириться с сознанием своей смерти; но не знать, умер ли ты или жив — это ужасно!

(Это письмо заключает в себе 36 печатных страниц, большого формата. Здесь могут быть приведены лишь начало его да конец).

Ах, Софи, насколько слаще мне было бы с вами говорить! Но, к несчастью, мне легче вам написать! Вы сами предложили обсудить занимающий нас вопрос письменно. Я, наоборот, стоял на том, чтобы покончить с ним путем личной беседы. Итак, буду говорить с вами; пишу вам, во всяком случае то, что сказал бы вам. Вы не должны принимать решение в минуту великодушия. Вы должны обо всем три­жды подумать.

Позвольте мне начать с объяснения того, что могло показаться вам странным во мне во время нашего разговора в Кельн. Вы ответили, что вы, быть может, полюбите меня! Как я вам уже сказал, я – в высшей степени гордый человек; я никогда не буду в состоянии взять женщину приступом, я никогда не буду даже содействовать тому, чтобы ускорить раскрытие чувства, которое самостоятельно еще до этого не дошло.

Женщина должна полюбить меня свободно, добро­вольно и всецело; она должна отдаться мне сама, и только тогда я возьму ее. Вы по этому случаю назвали меня избалованным ребенком. Нет, поступаю я так по отношению к вам не потому, что я играю роль избалованного  ребенка, не из высокомерия, а единственно по чувству долга.

Если женщина любит меня не всею силою своего существа, если она любит не из самых недр серд­ца, влекомая какою-то неодолимою силою, — то я не смогу сделать ее счастливою через союз со мною. Я принесу ей, быть может, больше горя, нежели счастья. Бывают случаи, когда умеренной любви для счастья женщины достаточно; это даже так в боль­шинстве случаев. Но бывают и положения,  —  и тако­во мое — когда любовь женщины должна быть всепожирающим огнем, который от препятствий лишь усиливается непобедимым ураганом, который по­стоянно возобновляется сам собою, чтобы навек хранить и в то же время вознаградить эту женщину за все опасности, которые ей предстоят.  

Поэтому, для меня долгом чести является прини­мать лишь несомненную, огромную, никем не выну­жденную любовь. Иначе я не могу быть уверен в вашем счастье, и, конечно, лучше сам тысячу раз откажусь от всех радостей жизни, как бы он слад­ки ни были, нежели совершу по отношение к вам, счастливое, боготворимое дитя, чудовищную неспра­ведливость и поставлю на карту счастье вашего существования, чтобы украсить мою жизнь.

Если бы чувство долга по отношению к вам и не принуждало меня так думать, все же осторожность и эгоизм обязали бы меня к этому; так как если бы я когда-нибудь увидел вас несчастной, то был бы несчастен и сам! К себе бессердечен. У меня нет ни сострадания, ни жалости, никакого иного чув­ства к моей собственной жизни, которую я посвятил долгой и упорной борьбе. Вот причина, вследствие которой я никогда не могу быть несчастлив, пока я один! Для меня несчастье не возможно. Пусть разру­шать голую одинокую скалу моей жизни, я ничего не почувствую, как ничего не чувствует и скала, когда ее разрушают.

(Далее следует 35 страниц).

Да, клянусь вам, до сих пор не было на свет женщины, у которой мысль о замужестве не причиняла бы мне трепета. Вы — единственная, которую я почитаю, с нежнейшею любовью, с желанием отдаться са­мому, единственная, для которой я готов принести неслыханную жертву женитьбы, а вы знаете, что мой взгляд на жертву в любви сводится к тому, чтобы заставить почувствовать ее не как жертву, а как счастье.

Вы — единственная женщина, которую я мое бы взять в жены, и взял бы такою, какова она есть. Если бы вы сами приказали мне взять вас иною, — я этого не сделал бы! Видите ли, прекрасная моя роза, происходит это оттого, что я вас столько же почи­таю, сколько и люблю. Быть может, я и люблю-то вас так, потому что почитаю вас.

Итак, я женюсь на вас, если вы согласитесь. Но согласитесь ли вы?

……………………………………………………………………..

Теперь, Софи, я сказал все, что хотел.

Хочу прибавить лишь одно. Я не женюсь на вас без любви и согласия вашего отца. Горе человеку, который осмелился бы разорвать такие узы, какие существуют между вами и вашим отцом. Этим я не говорю, что я не нуждаюсь также в согласии вашей матушки, которую не имею чести знать.

Я разрешаю вам, если вы пожелаете, перевести это письмо вашему отцу.

А теперь, если после всего, что я сказал вам, вы решитесь стать моей женою, что получите вы за все ваши жертвы?

Ничего, кроме двух вещей! Мужа и сердце!

Но мужа в истинном значении этого слова, и серд­це, которое, раз отдавшись, отдается уже навек.

Софи, должен ли я прибавить? Как ни разрешил­ся бы ваш выбор, — я могу думать об этом не иначе, как с трепетом,  —  я никогда не перестану благословлять вас и вашу память! Я никогда не пе­рестану быть для вас вернейшим и преданнейшим другом! Я буду благословлять вас со слезами на глазах.

Лассаль.