Демулэн – жене Люсили

Камилль ДЕМУЛЕН (1760-1794), осно­ватель клуба кордельеров, был осужден революционным трибуналом и казнен вместе с Дантоном в 1794 г. Приведенное письмо писано к жене из тюрьмы перед казнью.

 

Апрель 1794 г.

Благодетельный сон на время дал мне отдохнуть от страданий. Когда спишь, — чувствуешь себя свободным, отсутствует сознание своего плена. Небо сжа­лилось надо мною — я только что видел тебя во сне, целовал поочередно тебя, Горация  и Анетту*, при­шедшую к нам. Наш малютка лишился из-за золо­тухи одного глаза, и ужас этого несчастья заставил меня пробудиться, — и я снова увидел себя в моей каморке. Уже слегка рассветало. Так как я не мог дольше тебя видеть и слышать, ибо во сне ты и твоя мать беседовали со мной, то я встал, чтобы погово­рить с тобой, написать тебе. Но лишь только открыл я окно, мысль о моем одиночестве, об ужасных засовах и решетках, отделяющих меня от тебя, лишила меня всякой душевной твердости. Я заплакал, или, вернее, застонал в моем склепе. «Люсиль, Люсиль, О, моя дорогая Люсиль, где ты?»

Вчера вечером я пережил еще момент, также ранивший мне душу, это когда я заметил твою мать в парке; инстинктивным движением я опустился у ре­шетки окна на колени и сложил руки вместе, словно взывая к состраданию. Она изливается, конечно, тебе в своем горе. Я видел вчера ее скорбь, она спустила на лицо вуаль, не будучи в состоянии доль­ше выносить это зрелище. Когда вы придете, пусть она сядет поближе к тебе, чтобы я мог вас лучше видеть.

Пришли мне твой портрет, Лолотта, я неотступно прошу тебя об этом. Среди ужаса моей тюрьмы это явится для меня праздником — днем упоения и восторга. Пришли мне также прядь твоих волос, что­бы я мог прижать их к сердцу. И вот я снова пере­ношусь к временам моей первой любви, когда каждый приходивший от тебя, уже из-за одного этого, интересовал меня. Вчера, когда вернулся человек, относив­ший тебе мое письмо, я спросил его: «значит -вы ее видели. Я поймал себя на том, что приковал свой взгляд к его одежде, к его фигуре, словно там что-то осталось твое — от твоего присутствия.

У этого человека должно быть милосердная душа, раз он передал тебе письмо немедля. Кажется, я буду его видеть по два раза в день – утром и вечером. Этот вестник нашего горя станет мне так же дорог, как когда-то был дорог вестник нашего счастья…

Сократ выпил чашу с ядом, но он по крайней мере мог в тюрьме видаться с женою и с детьми. Как жестоко быть разлученным с тобой! Величайший преступник был бы наказан чересчур строго, если бы его разлучило с такой Люсилью иное, чем естественная смерть, доводящая до сознания горечь разлуки лишь на мгновенье… Но преступник не мог бы быть твоим супругом; ты полюбила меня ведь за то, что я жил для счастья моих сограждан.

Вопреки моему смертному приговору, я верю, что есть Бог. Моя кровь искупит мои ошибки и человеческие слабости, а за то, что было во мне хорошего, -за мое мужество, за мою любовь к свободе – за это Господь мне воздаст! Когда-нибудь я снова увижусь с вами, — О Люсиль, о Анетта! Хорошо, что при моей чувствительности, смерть по крайней мере избавит меня от лицезрения стольких злодеев! Разве это уж такое большое несчастие? Прощай, моя Люлю, прощай, жизнь моя, мое земное божество. Я оставляю тебе славных друзей, — все, что есть мужественного и чувствующего. Прощай, Люсиль! Моя Люсиль! Моя ми­лая Люсиль! Прощайте — Гораций, Анетта, Адель, отец!

Я чувствую, как отлетает от меня жизнь. Я вижу еще Люсиль, вижу ее, мою дорогую возлюбленную! Моя Люсиль! Мои скованные руки обнимают тебя, мои глаза, вдали от тебя, устремляют на тебя свой мерк­нущий взгляд!