Мирабо – Софии Монье

Граф Габриэль МИРАБО (1749-1891), бу­дучи женатым, полюбил Софию Монье, вы­данную замуж 16-ти лет за 70-летнего ста­рика; во время их пребывания в Голландии оба они были арестованы, — Мирабо посажен на 31/2 года в Венсенскую крепость, а София после родов — в монастырь (1778). Во время заключения влюбленные интенсивно обме­нивались письмами при посредстве начальни­ка полиции Ленуара. Выйдя из тюрьмы, Ми­рабо охладел к Софии, и она, после неудач­ного второго замужества, покончила самоубий­ством (1789). Письма Мирабо из одного Венсена заключают более 30000 строк.

 

Человек удовлетворен, когда находится в обществе тех, кого любит, — сказал Ла-Брюйер. Безраз­лично, думаем ли о том, чтобы разговаривать с ними, или молчим, думаем ли о них или о чем-­нибудь постороннем, важно только одно — быть с ними. Друг мой, как это верно! И как верно, что к этому мы так привыкаем, что без этого жизнь делается невозможною. Увы! Я это хорошо знаю, я должен это хорошо знать, так как уже три месяца томлюсь вдали от тебя, уже три месяца ты мне не принадлежишь, и мое счастье кончено. И все же, про­сыпаясь утром, я ищу тебя, мне кажется, что мне не­достает половины меня самого, — и это правда. Раз двадцать в день я спрашиваю себя, где ты. Суди же по этому, насколько сильна иллюзия, и как жестоко, что она разбита. Ложась спать, я всегда оставляю тебе местечко. Я прижимаюсь к стене, и предоставляю тебе добрую половину своей узкой постели. Это движение машинально, и мысль бессознательна. Как привыкаешь к счастью! Увы! Его начинаешь понимать только тогда, когда теряешь, и я уверен, что мы стали пони­мать, на сколько мы необходимы друг другу, только с того времени, когда буря разлучила нас. Не иссяк источник наших слез, милая Софи; мы не излечи­лись; в нашем сердце жива любовь и, следовательно, есть что оплакивать. Пусть говорят, что можно изле­читься от великого горя силой воли и разумом; так говорят слабые и легкомысленные и утешаются. Есть потери, с которыми никогда нельзя свыкнуться. Когда не находят счастья в любви, находят его в страдании; вернее: хотят его. Это деликатное чув­ство, — что бы там ни говорили, таится в самой неж­ной любви. Не была ли бы София в отчаянии, если бы знала, что Габриель утешился?

Почему это чувство будет запрещено Габриелю? Верно, очень верно и очень справедливо, что когда лю­бят сильно, любят свою любовницу или любовника больше, чем самих себя, но не больше, чем свою любовь. Можно всем пожертвовать, что я говорю? Хотят пожертвовать всем, исключая нежности любимого существа. Если найдется человек, который ду­мает иначе, пусть он не воображает, что он силь­нее меня, — он только менее влюблен. Еще есть только одно средство принести в жертву боготворимую лю­бовь: пронзить себе сердце. Если бы я знал, что моя смерть необходима для твоего счастья, что ты можешь приобрести его этой ценой, я убил бы себя, не коле­блясь ни минуты. Я сделал бы это с радостью, пото­му что оказал бы этим тебе услугу. И это было бы нежной местью для такого любящего человека, как я: посредством своей смерти сделать неблагодарную любовницу неблагодарным человеком. Я сделал бы это без сожаления, так как через это стало бы ясно, что ты не любишь меня, если можешь быть счастливой без меня. Я не пожертвовал бы своей лю­бовью, но я отомстил бы самому себе за твое непо­стоянство — единственный способ отомстить себе за Софию. Ничуть не отказываясь от любви твоей, я на­казал бы самого себя за то, что потерял ее. Тот, кто так не думает, обманывается или хочет обма­нуться. Он думает, что любит сильнее, чем он в действительности любит, если хочет заставить этому поверить.

Мое мнение, что это так же просто, как верно. Я могу пожертвовать тебе всем, но не твоей любовью. И я не думаю, что это не великодушно; в тот день, когда ты будешь так думать, я накажу себя за это; но я чувствую, что я люблю и не думаю, чтобы кто-ни­будь из всех людей любил сильнее меня; в мо­ем сердце столько энергии и сил, сколько нет у других, и не один возлюбленный не обязан так много такой нежной возлюбленной, как Габриель Софии. Благодарность — такое чистое удовольствие для меня, что его достаточно, чтобы сделать ме­ня влюбленным. Но моя нежность независима от всякого другого чувства. Я знаю, что если бы ты меня воз­ненавидела, я не мог бы исцелиться от моей любви: как только я узнал тебя, ты деспотически завладела мной. Твой приятный характер, твоя свежесть, твой изящный, нежный, сладострастный облик завладели мной; каждое твое слово было близко моему сердцу. Я хотел владеть тобой и быть только твоим другом, потому что жестоко боялся любви. Ты нравилась мне своей молодостью и красотою и была соблазном для моей души. Все сближало нас еще тесней. Подвижная и чувствительная, хотя желающая скрыть свою чувстви­тельность, ты поражала и трогала меня. Ты увлекала меня от дружбы к любви, и я искренно говорил те­бе, что не мог быть твоим другом. Тонкие остроты, слетающие молниеносно с твоих уст и удивляющие своей неожиданностью, пленяли меня, и когда я думал, я был взволнован.

Это волнение меня беспокоило.

Но я разуверял себя, я говорил себе: я столько видел женщин, у меня было столько возлюбленных! Она так неопытна! Как она может победить! Это ребенок. Но этот ребенок, такой нежный, льстил моему самолюбию жадным вниманием, с каким он слушал меня. То, как он считался с тем, что я говорил, и оценивал каждое мое слово, восхищало меня и делалась для меня необходимым. Мы любили друг друга, не желая признаваться себе в этом. Моя София, такая простая и наивная, казалась мне образцом искренности и чувствительности: ей не хватало только страстности, но любовь втихомолку обещала мне и это. Она не походила ни на кого и была даже странной, на все так шло к ней, даже суровый вид, что мне хотелось овладеть ею, и что-то уверяло меня, что я добьюсь своего. Я не ошибся, но, соблазняя, я соблазнился сам — этого я не ждал и даже боялся. Каким я был безумцем! От такого счастья хотел отказаться! Я ставил любовь выше гордости. Прости меня, моя София, прости. Я не знал наслаждений взаимной нежности, только ты заставила меня вкусить их. Я искупил свое преступление. Я люблю свои цепи силь­ней, чем боялся их.

 

_______

 

 Привычка обманывать женщин обычно лишает мужчин способности быть постоянными, тогда как у меня это – то именно породило тоску по возлюбленной,­ подобной тебе, о которой я не надеялся, однако, встретил, и достоинства которой я тем более ценю, чем сильнее я ее желал. Но существует множество до­стойных любви! Я это вижу со времени обрушивше­гося на меня несчастья, но ни у кого направление ума, манера думать и характер, не обладали теми плени­тельными для меня свойствами, как у тебя. Я не мог бы любить женщину без душевного богатства, ибо я должен высказываться пред моей подругой. Вычурное остроумие утомляет меня: кто обладал им в большей степени, чем г-жа Фейлан? Аффектация, на мой взгляд, так же относится к естественности, как румяна к красоте; то есть: они не только не нужны тому, кого хотят украсить, но даже вредны. Зна­чит — мне надлежало найти душу простую, изящную, устойчивую и веселую. У меня так мало обычных предрассудков, мои мнения так несхожи с мнениями всего света, что женщина, сотканная из мелочности и раздираемая постоянными рефлексами, не могла бы ко мне подойти. В тебе я встретил энергию, твердость, силу, решительность. На это еще не все; мой харак­тер неровен, моя восприимчивость чудовищна, моя пылкость исключительна; и потому мне нужна была нежная и краткая женщина, способная меня умиротворять, и я не смел надеяться, чтобы эти превосходные качества оказались бы в соединении со сталь редко­стными добродетелями, — обычно это не встречается. И все же, я нашел все это в тебе, моя дорогая подруга. Так подумай же о том, — что ты для меня; все здание моего счастья построено на тебе. Не сердись, что, я дрожу при одной мысли о могущей угрожать нам опасности, и что я считаю тебя за благо, бесконечно более дорогое для меня, чем я для тебя. Мой характер уже был сложившимся, — а твой еще нет; мои принципы тверды, ты же еще только начала думать о необходимости иметь их. Ты могла бы найти в мире другого рода привязанность и счастье, чем то, которое суждено тебе в объятиях твоего Габриеля; но София была необходима для моего счастья; одна она способна была дать мне его.

______

 

Среда, 9 января 1778 г.

Моя дорогая, моя единственная подруга, я облил слезами, покрыл поцелуями твои письма. О, мой друг, моя София, от какой тяжести ты освободила мою грудь! Но еще сколько ее остается! Ах, ты ничего не пишешь о себе, о своем здоровье! Письмо твое напи­сано среди мук, — я это вижу; ты прибавила только слово, только одно слово после события. И как трепетно оно написано! Неровные буквы истерзали мне сердце! Божественное, божественное внимание! Видно твоя душа, — твоя везде! На как же ты себя чувству­ешь? Скажи мне, скажи же это мне, моя София! Как мне успокоиться? Ах, на сердце у меня тяжело, а бы­ло еще мрачнее. Пусть тебя не тревожит беспорядочность этого письма и мой изменившийся почерк; из­вестие выбило меня из колеи; мое волнение слишком сильно и слишком естественно. Я не даю себе време­ни прийти в себя, ибо не хочу, чтобы по моей вине отсрочилось удовольствие, которое ты испытаешь при виде этого письма.

Милая, милая София, и так, ты — мать! О! и твое ди­тя не будет у тебя отнято! Пусть оно смягчит твое горе и твои страдания! Я говорю — твое дитя,- ах, я ведь знаю, что оно и мое. Никогда твой друг не откажется от сладкого имени отца… Жестокая София, ты попрекаешь меня моим несчастьем. Великий Боже! разве, не я причинил твое, и поверь, что ничто другое не в состоянии меня занимать. Но успокойся, умоляю тебя, а, моя радость! Вспомни, что ты -половина моей души; ты бы слилась с моею жизнью, если бы не заботилась а своей… Ты нуждаешься в душевном по­кое, мая София; я умоляю тебя, пощади себя, побереги для более счастливых времен. Уверенность в том, что ты получишь это письмо, была бы мне очень утешительна; если ты захочешь подтвердить мне это, опо­вести меня о твоем состоянии, расскажи мне, как се­бя чувствуешь, и, прежде всего, не обманывай меня… О, не обманывай меня, напиши, коль скоро ты смо­жешь эта сделать без опасностей и затруднений. Душа моя страждет, но у меня еще есть силы, а у тебя их уже нет; поэтому не торопись, и пусть я еще пому­чаюсь. 

У моей дочери мои черты, — говоришь ты? Ты при­несла ей этим печальный дар, но пусть у нее будет твоя душа, тогда она будет богата, тогда природа ее чудесно вознаградит за изъяны ее рождения… Ах, пожалуй, она будет чересчур впечатлительна. Но ка­кие бы страдания не причиняла впечатлительность, — еще больше приносит она добра.

Не хочу тебе писать много; не хочу и не могу. Бо­юсь за свое сердце, за свою голову, за твое состояние. Моя подруга, моя София, прошу тебя на коленях, да­же требую от тебя, заклинаю тебя именем твоей дочери, ее отца, твоими клятвами, твоею нежностью, о которой ты говоришь, не решаясь ее выразить, — береги себя! Не пренебрегай ничем, что может быстро восстановить твое здоровье и силы; обрати на себя часть благородной и изумительной стойкости твоей. Будь здорова! Прощай, моя радость и жизнь!