Главная / ЛЮБОВЬ в письмах выдающихся людей XVIII и XIX века / В. А. Жуковский — М. А. Протасовой

В. А. Жуковский — М. А. Протасовой

ЖУКОВСКИЙ, Василий Андреевич (1783 — 1852), писал эти письма, страстно влюбленный в свою ученицу и племянницу, дочь его сестры, М. А. Протасовой. Мать ее, одна­ко, не согласилась на этот брак, считая род­ство слишком близким, и М. А., выйдя за Мойера (1817), умерла, не успев позабыть милого ей поэта. Жуковский же всю жизнь хранил ее память, воспевая свое чувство в нежных и меланхолических стихах: «Голос с того света», «Утешение в слезах», «К Нине» и др.; только 60-ти лет решил­ся он жениться в Германии на 18-лтней дочери своего старого друга полковника Рейтерна.


Весною 1815 г. в Муратове.


«Милая Маша, нам надобно объясниться. Как прежде от тебя одной я требовал и утешения, и твер­дости, так и теперь требую твердости в добре. Нам надобно знать и исполнить то, на что мы решились, дело идет не о том только, чтобы быть вместе, но и о том, чтобы этого стоить. Следовательно, не по одной наружности исполнять данное слово, а в сердце быть ему верными. Иначе не будет покоя, иначе никакого согласия в чувствах между мною и маменькой быть не может, Сказав ей решительно, что я ей брат, мне должно быть им не на одних словах, не для того единственно, чтобы получить этим именем право быть вместе. Если я ей говорил искренно о моей к тебе привязанности, есть ли об этом и писал, то для того, чтобы не носить маски — я хотел только свободы и доверенности. Это нас рознило с нею. Теперь, когда все, и самое чувство пожертвовано, когда оно переме­нилось в другое лучшее и нежнейшее, нас с нею ничто не будет рознить. Но, милой друг, я хочу, чтобы и ты была совершенно со мною согласна, чтобы была в этом мне и примером и подпорою, хочу знать и слышать твои мысли. Как прежде ты давала мне одним словом и бодрость, и подпору; так и теперь ты же мне дашь и всю нужную мне добродетель. Чего я желал? Быть счастливым с тобою! Из этого теперь должен выбросить только одно, слово, чтобы все заменить. Пусть буду счастлив тобою! Право, для меня все равно твое счастье или наше счастье. Поставь себе за правило все ограничить одной собою, поверь, что будешь тогда все делать и для меня. Моя привязанность к тебе теперь точно без примеси собственного и от этого она живее и лучше. Уж я это испытал на деле — смотря на тебя, я уже не то думаю, что прежде, если же на минуту и завернется старая мысль, то всегда с своим дурным старым товарищем, грустью, стоит уйти к себе, чтобы опять себя оты­скать таким, каким надобно, а это еще теперь, когда я от маменьки ничего не имею, когда я еще ей не брат – что ж тогда, когда и она со своей стороны все для меня сделает. Я уверен, что грустные минуты пропадут и место их заступят ясные, тихие, полные чистою к тебе привязанности. Вчера за ужином прежнее немножко что-то зацепило меня за сердце —  но воротясь к себе, я начал думать о твоем счастье, как о моей теперешней заботе. Боже мой, как это меня утешило! Как еще много мне осталось! Не лиши же меня этого счастья! Переделай себя совершенно и будь этим мне обязана! Думай беззаботно о себе, все делай для себя — чего для меня боле? Я буду знать, что я участник в этом милом счастье! Как жизнь будет для меня дорога! Между тем я имею собственную цель —  работа для пользы и славы! Не легко ли будет работать? Все пойдет из сердца и все будет понятно для добрых! Напиши об этом твои мысли   я уверен, что они и возвысят, и утвердят все мои чувства и намерения.


Я сейчас отдал письмо маменьке. Не знаю, что будет. В обоих случаях, Perseverence! Меня зовут! чудо — сердце не очень бьется. Это значит, что я ре­шился твердо»…


…«Мы говорили — этот разговор можно назвать холодным толкованием в прозе, того, что написа­но с жаром в стихах. Смысл тот же, да чувства нет. Она мне сказала, чтоб я до июля остался в Петербург — потом увидит. Одним словом той сестры нет для меня, которой я желаю и которая бы сделала мое счастье. Еще она сказала: дай время мне опять сблизиться с Машею, ты нас совсем разлучил. Признаюсь, против этого нет возражения, и есть ли это так, то мне нет оправдания; и я поступаю, как эгоист, желая с вами остаться! В самом дл! Чего я хочу? Опять только своего счастья? Надобно совсем забыть о нем! Словами и объяснениями его не сделаешь! Маша, чтобы иметь полное спокойствие, не должно ли тебе возвратить мне всех писем моих? Ты знаешь теперь нашу общую цель. Твое счастье! Быть довольным собою! У тебя есть Фенелон и твое сердце. Довольно! Твердость и спокойствие, а все прочее Промыслу».


* * *


(В Дерпте, весною, должно быть в марте 1815 г.).


«Расположение, в каком к тебе пишу, уверяет меня, что я не нарушаю своего слова, тем, что к тебе пишу. Надобно сказать все своему другу. Я должен не­пременно тебе открыть настоящей, образ своих мыслей. Маша моя (теперь моя более нежели когда-нибудь) поняла ли ты то, что заставило меня решительно от тебя отказаться? Ангел мой, совсем не мысль, что я желаю беззаконного — нет! Я никогда не переменю на этот счет своего мнения и верю, что я был бы счастлив, и что Бог благословил бы нашу жизнь! Совсем другое и гораздо лучшее побуждение произвело во мне эту перемену! твое собственное сча­стье и спокойствие! Решившись на эту жертву, я входил во все права твоего отца. Другая, нежнейшая связь! Право эта минута была для меня божественная; если можно слышать на земле голос Божий, то конечно, в эту минуту он мне послышался! С этим чувством все для меня переменилось, все отношения к тебе сде­лались другие, я почувствовал в душе необыкновен­ную ясность; то, чего я никогда не имел в жизни, вдруг сделалось моим; я увидел подле себя сестру и сделался другом,  покровителем, товарищем ее детей; я готов был глядеть на маменьку другими глазами и право восхищался тем чувством, с каким бы называл ее сестрою — ничего еще подобного не бы­вало у меня в жизни! Имя сестры в первый раз в жизни меня тронуло до глубины сердца! Я готов был ее обожать; ни в ком, ни в ком (даже и в вас) не имела бы она такого неизменного друга как во мне; до сих пор имя сестры меня только пугало, оно казалось мне разрушителем моего счастья; после совершенного пожертвования собою, оно показалось мне самым лучшим утешением, совершенною всего за­меною; Боже мой, какая прекрасная жизнь мне пред­ставилась! Самое деятельное, самое ясное усовершенствование себя во всем добром! Можно ли, милый друг, изменить великому чувству, которое нас воз­несло выше самих себя! Жизнь, освященная этим великим чувством казалась мне прелестною! Если прежде, когда моя привязанность к тебе была непозволенною я имел в иные минуты счастье; что же теперь, когда душа от всякого бремени облегчилась и когда я имею право быть довольным собою! Раз испытав прелесть пожертвования можно ли разрушить самому эту прелесть! С этим великим чувством, как бы счастливые шли мои минуты! Вместо своего частного счастья иметь в виду общее, жить для него и нахо­дить все оправдание в своем сердце и в вашем уважении; быть вашим отцом (брат вашей матери имеет на это имя право), называть вас своими и заботиться о вашем счастье — чем для этого не пожертвуешь! И для этого я всем пожертвовал! Так, что и следу бы не осталось скоро в душе моей! Даже в  первую минуту я почувствовал, что над собою работать не­чего — стоило только понять меня; подать мне руку сестры! стоило ей только вообразить что брат ее встал из гроба и просится опять в ее дом или лучше вообразить, что ваш отец жив и что он с полною к вам любовью, хочет с вами быть опять на свете. С этими счастливыми, скажу смело добро­детельными чувствами,  соединялась и надежда вести самой прекрасной образ жизни. Осмотревшись   в Дерпте, я уверен, что здесь работал бы я так, как нигде   нельзя   работать   никакого   рассеяния, тьма пособий и ни малейшей заботы о том, чем бы про­жить день и при всем этом первое, единственное мое счастье семья. С таким чувством пошел я к ней, к моей сестре. Что же в ответ? Расстаться! Она уверяет меня, что не от недоверчивости, — а для сохранения твоей и ее репутации! Милая, эта последняя причи­на должна бы удержать ее еще в Муратове. Там можно было того же бояться, чего и здесь. Но в Мура­тове она решилась возвратить меня, не смотря на то, что в своих письмах я говорил совсем противное тому, что теперь говорю и чувствую, нет! эта причина не справедливая! или должно было меня еще остано­вить в Москве! И теперь в ту самую минуту, когда я только думал начать жить прекраснейшим образом, все для меня разрушено! Я не раскаиваюсь в своем пожертвовании — можно ли раскаяться когда-нибудь, в том, что возвышает душу! Но я надеялся им запла­тить за счастье, и я был бы истинно счастлив, есть ли бы она только этого захотела! есть ли бы она прямо мне поверила; если бы поняла, как чисто и свято то чувство, которым я был наполнен. Что же дают мне за то счастье, которого я требовал? Самую печальную жизнь без цели и прелести! Служить  — спрашиваю для каких выгод? отказаться от всякого занятия? В Петербурге я не мог бы заниматься, если бы и имел состояние! Убийственное рассеяние утомило бы душу!»


«Трудиться для денег! Прощай, энтузиазм! един­ственное, что осталось!   Ремесленничество не сходно ни с каким энтузиазмом;   но и без него рассеяние погубило бы энтузиазм! все разом в дребезги и счастье, которое вдруг представилось бы мне столь ясным, и труд свободный, замена за счастье! Нет, милая! Голос брата не дошел до ее сердца! Чтобы тронуть его я видно  не имею никакого языка! Я сде­лаюсь дорог тогда разве, когда меня не будет на свете! Этот страх расстроит репутацию есть только придирка! Почему же он теперь именно, когда все причины к недоверчивости совершенно разрушились, пришел в голову! Для чего вырвать меня из Долбино? Само по себе разумеется, что против этой при­чины я не мог ничего сказать! Я готов во всяком случае быть за тебя жертвою, но надобно чтобы жертва была необходима! Здесь, каких толков бояться? Кто подаст к ним повод? А прежние толки пропадут сами собою! Да я первый все усилия употреблю, чтобы все привести в порядок! Между тем  мы были бы счастливы, счастливы в своей семье, и свидетель был бы у нас Бог! О! как бы весело было   помогать друг другу вести жизнь добродетельную! Я чувствую, я уверен, что было бы легко и что мне даже и усилий никаких не было бы нужно делать над собою! Те­перь что мне осталось? Начинать новую жизнь без цели, без бодрости, и за каким счастьем гнаться? Так и быть! Все в жизни к прекрасному средство! Но сердце ноет, когда подумаешь, чего и для чего меня лишили».


* * *


29 марта (1815 г. Дерпт).


Милый друг, надобно сказать тебе что-нибудь в последний раз. У тебя много останется утешения; у тебя есть добрый товарищ: твоя смирная покорность Провидению. Она у тебя не на словах, а в сердце и на деле. Что могу сказать тебе утешительнее того, что скажет тебе лучшая душа, какая только была на свете, твой Фенелон, которого ты понимать можешь. Я благодарю тебя за то, что ты его мне вчера присы­лала. Теперь знаю, что у тебя есть неразлучный това­рищ, и такой, который всегда умеет дать твердость, надежду и ясность. Я знаю теперь, что каждый день до­ставить тебе прекрасную минуту. Стоит только войти в себя, поговорить с добрым, нельстивым другом, и все, что вокруг тебя, примет другой вид. Читай же эту книгу беспрестанно. В дополнение к Фенелону пришлю тебе Массильона. Теперь чтение для тебя не занятие, а жизнь» и усовершенствование сердца и мы­слей. Пусть это чтение напоминает тебе обо мне, о человеке, который желал быть твоим товарищем во всем добром. Я никогда не забуду, что всем тем счастьем, какое имею в жизни, обязан тебе, что ты мне давала лучшие намерения, что все лучшее во мне было соединено с привязанностью к тебе, что, наконец, тебе же я был обязан самым прекрасным движением сердца, которое решилось на пожертвование тобою, — опыт, самый благодетельный на всю жизнь; он уверяет меня, что лучшие минуты в жизни те, в которые человек забывает себя для добра и забывает не на одну минуту. Сама можешь судить, что в этом воспоминании о тебе заключены будут все мои должности. Пропади оно — я все потеряю. Я со­храню его, как свою лучшую драгоценность. Я вверяю себя этому воспоминанию и, право, — не боюсь будущего. Что может теперь в жизни сделаться ужасного для меня, собственно? Во всех обстоятельствах я буду стараться быть таким же, каков теперь. Обстоятель­ства — дело Провидения. Мысли и чувства в этих об­стоятельствах — вот все, что мы можем. И в этом-то постараюсь быть тебя достойным. Впрочем, оста­немся беззаботны. Все в жизни к прекрасному сред­ство! Я прошу от тебя только одного — не позволяй тобою жертвовать и заботься о своем счастье. Этим ты мне обязана. Я желал бы, чтобы ты боле имела сво­боды заниматься собственным. Выпроси у маменьки несколько часов в дни для чтения — в этом чтении прямая твоя жизнь. Но не читай ничего, что бы было только для пустого развлечения. Малое, но питательное для такого сердца, как твое. Меня утешает теперь мысль, что маменька будет должна теперь к тебе более прежнего привязаться. Против остального — терпение и твердость. Мои тетрадки сбереги. В них нечего переменять, кроме, разве одного — везде сестра. По­мни же своего брата, своего истинного друга. Но по­мни так, как он того требует, то есть знай, что он, во все минуты жизни, если не живет, то, по крайней мере, желает жить, так как велит ему его привя­занность к тебе, теперь вечная и более, нежели когда-нибудь, чистая и сильная.


Об Воейкове скажу только одно слово. Мне ему прощать нечего. Слепому человеку нужно ли про­щать его слепоту. Но каким же убеждением можно заставить себя верить, что он зрячий. Человек, кото­рый имеет полную власть счастливить тебя и который не только этого не делает, но еще делает противное, может ли носить название человека? Этого простить нельзя. Даже трудно удержаться от ненависти. Я не могу и не хочу притворяться. Между им и мною нет ничего общего. Я…


(Две строчки зачеркнуты).


…Ты мне напомнишь: все к жизни к великому средство! Дай мне способ сделать ему добро: я его сделаю. Но называть белое черным и черное белым и уважать и показывать уважение к тому, что… (несколько слов зачеркнуто)… в этом нет величия; это притворство перед собою и другими.


В этом письме мне не должно бы было говорить о Воейкове. Но должно было отвечать на твое письмо. Я никак не ожидал, чтобы мое пожертвование было так принято. Нет! меня хотят лишить всякого счастья! Но ты не бойся! Жизнь моя будет тебя стоить! Выключая наперед из нее минуты унылости и сомнения, все прочее будет так, как тебе надобно. Тургенев зовет меня к себе, мы будем жить вместе. У меня есть семья друзей и твое уважение. Я богат. Остальное — Провидению. Дурного быть не может, если сам не будешь дурен. А у меня есть верная за­щита от всего: воспоминание и perseverence.


Я бы желал, чтобы ты написала мне поболее.


Это было написано вчера поутру. Маша, откликнись. Я от тебя жду всего. У меня совершенно ничего не осталось. Ради Бога, открой мне глаза. Мне кажется, что я все потерял.

Top
Стихи о любви

Стихи о любви