Фордгам. Ноября 16-го 1848.
О, Анни, Анни! какие жестокие мысли… должны были мучить ваше сердце во время этих последних страшных двух недель, когда вы ничего не имели от меня, ни даже одного малого слова, которое бы сказало вам, что я еще жив… Но, Анни, я знаю, что вы чувствовали слишком глубоко свойство моей любви к вам, чтобы сомневаться в этом, хотя бы на мгновение, и эта мысль была моим облегчением в горькой моей скорби. Я мог бы снести, чтобы вы вообразили какое угодно другое зло, кроме этого одного — что моя душа была неверна вашей. Зачем я не с вами сейчас, я сжал бы вашу милую руку в моей, и глубоко бы заглянул в ясное небо ваших глаз; и слова, которые теперь я могу только написать, могли бы проникнуть в ваше сердце и заставите вас понять, что это есть, что я хотел бы сказать… Но — о, моя собственная, нежная сестра Ани, мой чистый красивый ангел… как объясню я вам горькую, горькую боль, которая терзала меня с тех пор, как я вас оставил? Вы видели, вы чувствовали агонию печали, с которой я сказал вам «Прощайте» — вы вспомните мое выражение такое мрачное — выражение страшного, ужасающего предчувствия Зла. Поистине — поистине мне казалось, что Смерть приближалась ко мне даже тогда, и что я был вовлечен в тень, которая шла перед ней… Я говорил себе: — «Это в последний раз, пока мы не встретимся в Небе». Я не помню ясно ничего с этого мгновенье до тех пор, как я очутился в Провидение. Я лег спать и проплакал всю долгую, долгую чудовищную ночь Отчаяния — когда день занялся, я встал и попытался успокоить мой ум быстрою прогулкой на холодном остром воздухе — но все было напрасно — Демон продолжал меня мучите. Наконец, я добыл две унции настоя из опиума, и, не возвращаясь в мою гостиницу, сел в обратный поезд, направляющийся в Бостон. По проезде я написал вам письмо, в котором открыл все мое сердце вам — вам… я сказал вам, как моя борьба больнее того, что я могу вынести… я потом напомнил вам о том священном обещании, которое было последним, потребованным мною у вас при разлуке — обещании, что, при каких бы то ни было обстоятельствах, вы пришли бы ко мне, к моей постели смертной. Я умолял вас прийти теперь, упоминая место, где меня можно найти в Бостоне. Написав это письмо, я проглотил около половины опиума, и поспешил на почтамт — намереваясь не принимать остального, пока я не увижу вас, — потому что я не сомневался ни минуты, что Анни исполните свое священное обещание. Но я не рассчитал силы опиума, ибо, прежде чем я достиг почтамта, рассудок мой совершенно исчез, и письмо не было отправлено. Позвольте мне обойти молчанием — любимая сестра моя, чудовищные ужасы, которые за этим последовали. Некий друг был близко, он помог мне, и (если это может быте названо спасением) спас меня, но только за эти последнее три дня я сделался способен припомнить, что произошло в этот темный промежуток времени. Как кажется, после того, как опиум был выброшен из желудка, я стал спокоен, и — для случайного наблюдателя — был здоров — так, что мне позволили вернуться в Провиденс…
Это не много, что я прошу, нежная сестра Анни, моя мать и я мы наймем небольшой коттэдж — о, такой маленький, такой очень скромный — я был бы далеко от морской суеты — от тщеславия, которое мне ненавистно — я стал бы работать днем и ночью, а при усердии я мог бы сделать так много. Анни! это был бы Рай, свыше моих самых безумных надежд — я мог бы видеть кого-нибудь из вашей дорогой семьи каждый день, и вас часто… не трогают ли эти картины самое сокровенное ваше сердце?.. Я теперь дома с моей милой матерею, которая старается доставить мне облегчение — но единственный слова, которые успокоительно ласкают меня, это те, что она говорите об Анни — она говорит мне, что она написала вам, прося вас приехать в Фордгам. О, Анни, разве это невозможно? мне так худо — так страшно безнадежно худо, и в теле и в духе, что я не могу жите, если только я не буду чувствовать, что ваша нежная, ласковая, любящая рука прижимается к моему лбу — о, моя чистая, целомудренная, великодушная, красивая сестра Анни! Разве невозможно для вас» приехать, хотя бы на одну короткую неделю? Пока я не овладею этим страшным волнением, которое, если оно продлится, или разрушите мою жизнь, или доведет меня до безнадежного сумасшествия.
Прощайте — здесь и там — навсегда ваш собственный Эдди.