Целую.ру. Стихи о любвиЛюбовные письма и SMSДля тех, кто любит. Стихи о любви.
Опубликовать стихи Добавить историю любви Добавить SMS о любви Добавить письмо солдату
Стихи о любви Любовные SMS Ваши стихи Любовные истории Любовные письма

ЛЮБОВЬ в письмах выдающихся людей XVIII и XIX века

А. И. Герцен - Н. А. Захарьиной

ГЕРЦЕН, Александр Иванович (1812 -  1870), с.детства любивший свою кузину Н. А. Захарьину, вел с ней обширную и замечательную переписку в период ссылки в Пермь, Вятку и Владимир (1835-1839). Идеальная любовь их закончилась браком -  Герцен тайно увез невесту из Москвы во Владимир; в 1847 они уехали навсегда за границу, где впоследствии семейная жизнь их была нарушена увлечением Н. А. поэтом Гервегом; незадолго до смерти Н. А. они снова встретились; светлая любовь эта опи­сана на многих страницах «Былого и Дум».

15 января 1836 г.

Я удручен счастьем, моя слабая земная грудь едва в состоянии перенесть все блаженство, весь рай, которым даришь ты меня. Мы поняли друг друга! Нам не нужно, вместо одного чувства, принимать другое. Не дружба, любовь! Я тебя люблю, Natalie, люблю ужасно, сильно, насколько душа моя может любить. Ты вы­полнила мой идеал, ты забежала требованиям моей души. Нам нельзя не любить друг друга. Да, наши души обручены, да будут и жизни наши слиты вместе. Вот тебе моя рука, она твоя. Вот тебе моя клятва, ее не нарушит ни время, ни обстоятельства. Все мои желания, думал я в иные минуты грусти, несбыточны; где найду я это существо, о котором иногда болит душа? Такие существа бывают создания поэтов, а не между людей. И возле меня, вблизи, расцвело существо, го­ворю без увеличений, превзошедшее изящностью самую мечту, и это существо меня любить, это суще­ство - ты, мой ангел. Ежели все мои желания так сбудутся, то где я возьму достойную молитву Богу?

* * *

20-е июля 1836 г.

Итак, два года черных, мрачных канули в веч­ность с тех пор, как ты со мною была на скачке; последняя прогулка моя в Москве, она была грустна и мрачна, как разлука, долженствовавшая и нанесть нам слезы, и дать нам боле друг друга узнать. Божество мое! Ангел! Каждое слово, каждую минуту воспоми­наю я. Когда ж, когда ж прижму я тебя к моему сердцу? Когда отдохну от этой бури? Да, с гордостью скажу я, я чувствую, что моя душа сильна, что она об­ширна чувством и поэзиею, и всю эту душу с ее бур­ными страстями дарю тебе, существо небесное, и этот дар велик. Вчера был я ночью на стеклянном за­воде. Синий алый пламень с каким-то неистовством вырывался из горна и из всех отверстий, свистя, сожигая, превращая в жидкость камень. Но наверху, на небе светила луна, ясно было ее чело и кротко смот­рела она с неба. Я взял Полину за руку, показал ей горн и сказал: «Это я!» Потом показал прелестную луну и сказал: «Это она, моя Наташа!» Тут огонь земли, там свет неба. Как хороши они вместе!

Любовь - высочайшее чувство; она столько выше дружбы, сколько религия выше умозрения, сколько вос­торг поэта выше мысли ученого. Религия и любовь, он не берут часть души, им часть не нужна, он не ищут скромного уголка в сердце, им надобна вся душа, он не длят ее, он пересекаются, сливаются. И в их-то слитии жизнь полная, человеческая. Тут и высочайшая поэзия, и восторг артиста, и идеал изящного, и идеал святого. О, Наташа! Тобою узнал я это. Не думай, чтоб я прежде любил так; нет, это был юношеский порыв, это была потребность, которой я спешил удовлетворить. За ту любовь ты не сердись. Разве не то же сделало все человечество с Богом? Потреб­ность поклоняться Иегове заставила их сделать идола, но оно вскоре нашло Бога истинного, и он простил им. Так и я: я тотчас увидел, что идол не достоин поклонения, и сам Бог привел тебя в мою темницу и сказал: «Люби ее, она одна будет любить тебя, как твоей пламенной душе надобно, она поймет тебя и отразить в себе». Наташа, повторяю тебе, душа моя полна чувств сильных,  она разовьет перед тобой целый мир счастья, а ты ей возвратишь родное небо. Провидение, благодарю тебя!

Целую тебя, ангел мой, быть может, скоро, через месяц этот поцелуй будет не на письме, но на твоих устах!

Твой до гроба Александр.

* * *

6 сентября 1836 г., Вятка.

Сердце полно, полно и тяжело, моя Наташа, и по­тому я за перо писать к тебе, моя утренняя звездочка, как ты себя назвала. О, посмотри, как эта звезда хо­роша, как она купается в лучах восходящего солнца, и знаешь ли ее название? - Венера - любовь! Всегда восхищался я ею, пусть же она останется твоею эмблемой, такая же прелестная, такая же изящная, свя­тая, как ты.

В самый день твоих -именин получил я два пись­ма от тебя, - сколько рея, сколько счастья в них!

О, Боже, Боже, быть так любимым и такою душой! Наташа, я все земное совершил, остается еще одно наслаждение - упиться славой, рукоплесканием людей, видеть восторг их при моем имени, - словом, со­вершить что-либо великое, и тогда я готов умереть, тогда я отдам жизнь, ибо что мне может дать жизнь тогда? Я одного попросил бы у смерти: взглянуть на тебя, сказать слово любви голосом, взглядом, поцелуем, один раз: без этого моя жизнь не полна еще.

Ты пишешь, что я не жил никогда с тобою, что, может быть, в тебе множество недостатков, которых я не знаю, что ты далека от моего идеала. Пере­стань, ангел мой, перестань, нет, ты прелестна, ты выше моего идеала, я на коленях пред тобою, я молюсь тебе, ты для меня добродетель, изящное все бытие, и я тебя так знаю, как только мог подняться до твоей высоты. Ведь, и ты не жила со мною, но я смело говорю: твое сердце не ошиблось, оно нашло именно того, который мог ему дать блаженство; я по­нимаю, чего хотела твоя душа, - я удовлетворю ей. Из этого не следует, чтоб я мог сделать счастливою всякую девушку с благородным сердцем, - о, нет, именно тебя, тебя! Мой пламень сжег бы слабую душу, она не вынесла бы моей любви, она бы не могла удовле­творить  безумным требованиям моей фантазии, ты превзошла их. Клянусь тебе нашею любовью, что ни­когда я не видал существа, в котором было бы столько поэзии, столько грации, столько любви и высо­ты, и силы, как в тебе. Это все, что только могла при­думать мечта Шиллера. Я иногда, читая твои письма, останавливаюсь от силы и высоты твоей; тебя воспи­тала любовь, ты беспрерывно становишься выше. Возь­ми одну мысль твою идти в Киев, - она безумная, не­лепая, но высота ее превышает высоту самых великих поступков в истории. Слезы навернулись, когда я читал это. Я не спорю, может, другие скажут, что ты мечтательница, что никогда не будешь хозяйка, т.-е. жена-кухарка, но тот, у кого в душе горит огонь высокого, тот поиметь тебя, и ему не нужно других доказательству кроме одного письма. А я, любимый тобою, любящий тебя, я, будто, не знаю моего ангела, моей Наташи?

* * *

Владимир, 21-е января 1836 г.

Сегодня ночью я очень много думал о будущем. Мы должны соединиться и очень скоро, я даю сроку год. Нечего на них смотреть. Я обдумал целый план, все вычислил, но не скажу ни слова, в этом отношении от тебя требуется одно слепое повиновение.

Маменька приехала. Твои письма, едва прочтенные, лежать передо мною, а я мрачен, черен, как редко бывал и в Вятке. Да, завеса разодрана, вот она истина нагая, безобразная. Наташа, ради Бога, я умоляю тебя, не пиши ни слова против следующих слов: ты должна быть моя, как только меня освободят. Как?  - все равно. Найдется же из всех служителей церкви один служитель Христа. Но ни слова против; Наташа, ангел, скажи да, отдайся совершенно на мою волю. Видишь ли, ангел мой, я уж не могу быть в разлуке с тобою, меня любовь поглотила, у меня уж, кроме тебя, никого нет. Ты писала прошлый раз, что жертвуешь для меня небом и землею. Я жертвую одним небом. Слезы на глазах - никого, никого -  ты только. Но ты имеешь надо мной ужасную власть, ты меня отговоришь, и я буду страдать, буду мрачен, буду, как ты не любишь меня. Ежели скажешь да, я буду обдумывать, это будет моя игрушка, мое утешенье, не отнимай у изгнанника. Все против меня. Это прелестно: наг, беден, одинок, выйду я с своей любовью. День, два счастья полного, гармонического. А там - два гроба! Два розовые гроба. Я не хочу пере­читывать писем - послов; только зачем ты так хло­почешь об ушибе, душа размозжена хуже черепа. Фу, каким морозом веет от этого старика, которому мой ангел, моя Наташа, целует с таким жаром руку. Ты находишь прелесть в этой подписи: Наташа Герцен; а ведь, он не Герцен, - Герцен прошлого не имеет, Герценых только двое: Наталия и Александр, да над ними благословение Бога. Знаешь ли ты, что Сережа говорил об тебе, что ты безум­ная, что ты не должна ждать лучшего жениха, как дурак тот, что ты не имеешь права так разбирать, а его сестры имеют. От сей минуты я вытолкнул этого человека из сердца, он смеет называть меня братом, - в толпу, тварь, в толпу, куда ты выставил голову, в грязь - топись. Ангелы не знают этого ужасного чувства, которое называют месть, а я знаю, стало быть, я хитрее ангелов.

Наташа, божество, мое, нет, мало, Христос мой, дай руку, слушай: никто так не был любим, как ты. Всей этой вулканической душой, мечтательной, я полюбил тебя, - этого мало: я любил славу - бросил и эту любовь прибавил, я любил друзей - и это тебе, я любил... ну, люблю тебя одну, и ты должна быть моя, и скоро, потому что я сиротою без тебя. Ах, жаль мне маменьку. Ну, пусть она представит себе, что я умер. Я плачу, Наташа. Ах, кабы я мог спрятать мою голову на твоей груди. Ну, посмотрим друг на друга долго. Да не пиши, пожалуйста, возражений, ты понимаешь чего. Дай мне окрепнуть в этой мысли. Прощай. Ты сгоришь от моей любви, это огонь, один огонь.

Твой Александр.

* * *

3 марта 1838 г., 9 часов утра, Владимир.

Итак, совершилось. Теперь я отдаюсь слепо Провидению, только то я упросил, просьба услышана, твой поцелуй горит на моих устах, рука еще трепещет от твоей руки. Наташа, я говорил какой-то вздор, говорил не языком, ту речь, широкую как Волга, слышала ты. Это свиданье наше, его у нас никто не отнимет. Это первая минута любви полной, память ее пройдет всю жизнь, и когда явится душа там, она скажет Господу, что испытала все святое, скажет о 3 марте. Все волнуется... но не так, как вчера, о, нет, что-то добродетельное (я не умею выразить), светлое, упоение - слышал я слово любви из твоих уст, что же я услышу когда-нибудь после полнее, голос Бога?  - Это он-то и был. Ты благословила меня, когда я пошел, но вряд заметила ли, что тогда было со мной, я приподнял руку, хотел благословить тебя, взглянул, и рука опустилась, передо мной стоял ангел, чистый, Божий - молиться ему, - а благословляет он, и я не поднял руку.

Но теперь все это у меня смутно, перепутано, все поглощено одним - видел любовь, видел воплощение ангела, и быстро, как молния, и также ярко, оно прошло, - о, нет, оно в нас, оно вечно, это сви­данье. - Теперь я силен и свят, - мне свиданье было необходимо. Natalie, пусть же Провидьте безусловно царить над нами, лишь бы указывало оно путь, -  идем. Быть великим человеком, быть ничтожным, - все, все, да и разницы нет, выше я не буду. Не молния, а северное сияние, нежно-лазоревое, трепещущее, окруженное снегом. Я чувствовал огонь твоих щек, твой локон касался, я прижимал тебя к этой груди, которая три года задыхалась при одной мысли. Ты го­ворила. Чего же больше, умрем. Нет, и это слишком, воля Провидения безусловная. И будто это не сон? Ну, пусть сон, за него нельзя взять не сон вселенной. Довольно, прощай, еще благослови путника, еще пла­менный поцелуй его любви тебе. 

Слава Богу, Слава Богу! - (вырвано слово) я не хотел давеча долее оставаться, - мне было довольно, о, ничего подобного и тени не было в моей жизни. (На том же листе бумаги написано рукой Натальи Александровны):

1838 года, марта 3-е, четверг, 7-ой час утра. Я видела небо отверзто, я слышала глас Бога: возлюблен­ные! Слава в вышних Богу!

* * *

9-е марта 1838 г. Середа.

Милая, милая невеста! Что чувствовал и сколько чувствовал я неделю тому назад? Каждая минута секунда была полна, длинна, не терялась, как эта обыч­ная стая часов, дней, месяцев. О, как тогда грудь ме­шала душе, эта душа была светоносна, она хотела бы по­рвать грудь, чтоб озарить тебя. Пятый час; я стоял перед Emilie теперь, а внутри кипела буря, нет не буря, а предчувствие, - его испытает природа накануне преставления света, ибо преставление света - верх торже­ства  природы. Душа  моя до  того  была поглощена тобою, что я почти не обратил внимания на город, и ежели я ему бросил приветь горячий, со слезою, когда его увидел, он не должен брать его на свой счет, и этот привет был тебе,  с ним мы увидимся после. Возвращаясь, я еще меньше думал об нем, смотрел пристально и видел в воздух туманно на­бросанный образ Девы благословляющей. Когда мы искали дом Emilie, извозчик провез мимо вас, я увидел издали дом и содрогнулся, я умолял К. воро­титься, так сразу я не мог вынести тот дом. Вечером я подошел смелее, мысль близости обжилась в груди. Утром, когда я всходил, мне так страшно было, я убежал бы от собачонки, от птицы. Ты дала мне время собраться. Ожидая тебя, я стоял, присло­нясь локтем к печи и закрыв лицо рукою, - покло­нись этому месту. Потом я бросил взгляд любви полный на фортепиано и на пяльцы, которые стояли на полу (верно твои), потом быстро влетела ты, - об этом и теперь еще не могу говорить. Да и никогда не буду говорить, оно так глубоко в душ, как мысль бессмертия. Знаю одно: я тебя разглядел, когда уже мы сидели на диван, до этого наши души оставили тела, и были одна душа, он не могли понять себя врозь.

8 часов вечера. Дай, дай, моя подруга, моя избран­ная, дай еще прожить тем днем. Восемь... Льется огонь из верхнего окна, я стоял в переулке, прижав­шись к забору, К. ушел, я один. Вот Аркадий - так, стало, в самом деле я близко, вот Костенька - да, да я ее увижу, завтра в пять часов в путь. «Чего вы же­лали бы теперь от Бога?» спросил, шутя, гусар вече-ром. «Чтобы этот пятак превратился для мира в часы»; гусар думал, что я с ума сошел. «Для чего?»  - «Он не умет показывать ничего, кроме пять, а в пять туда к ней». К подробностям этих дней надоб­но сказать, что я два дня с половиной ничего не ел, кусок останавливался в горле.

Позже. Ты моя невеста, потому что ты моя. Я тебе сказал: «у меня никого нет, кроме тебя». Ты ответила: «да, ведь я одна твое создание». Да, еще раз, ты моя совершенно, безусловно моя, как мое вдохновение,  вылившееся гимном.  (Приписка   сбоку).  И как

вдохновение поэта выше обыкновенного положения, так и ты, ангел, выше меня, - но все-таки моя. Оно телесно вне меня, но оно мое, оно я. Тебе Бог дал прелестную душу, и прелестную душу твою вложил в прелестную форму. А мысль в эту душу заронил я, а проник ее любовью - я, я осмелился сказать ангелу: люби меня, и ангел мне сказал: люблю. Я выпил долгой поцелуй се ее уст, один я и передал ей поцелуй. Моя рука обвилась около ее стана, - и ничья не обовьется никогда. Понимаешь ли эту поэзии, эту высо­ту моего полного обладания. В минуту гордого упоенья любви, я рад, что ты не знала любви отца и матери и эта любовь пала на мою долю. Вчера читал я Жан-Поля, он говорить: любовь никогда не стоит, или возрастает, или уменьшается, - я улыбнулся и вздумал предостеречь тебя, а то я кончу тем, что слишком буду любить, сожгу любовью. Скоро ночь - святая, а там и седьмой час.

Отчего же я так спокоен теперь, а 3 марта не про­шедшее, вот оно живое, светлое в груди. Умереть, -  нет еще, не вся чаша жизни выпита, жить, жить! Будем сидеть долго, долго, целую ночь, и когда солнце проснется, и когда утренний Геспер - блеснет, выйдем к ним и под открытым небом сядем с ними, тогда умрем. Стены давят, опасность давит, быстро­та давит. Тогда же одна гармония разольется на душе, ей будет тепло, и труп согреется солнцем. Или на закате, когда усталое оно падет на небосклон, и кровью разольется по западу и изойдет в этой крови, и природа станет засыпать, - тогда умрем. И роса прольет слезу природы на холодное тело. А чтоб люди были далеко, далеко! Ты писала как-то: в их устах наша любовь выходит какой-то мишурной. Это ужасно! Да, я ни слова о тех людях, которые не люди, но большая часть людей в самом двл1, как судят. Нас поймет поэт, - этот помазанник Божий, мир изящного, поймет дева несчастная, поймет юноша, любящий безгранно (а не любивший, тот, для кого лю­бовь былое, воспоминанье - тот покойник, труп без смысла). Из друзей близких найдутся, которые пожмут плечами и пожалеют обо мне от души: «она увлекла его с поприща, на женщину променял он славу»... и посмотрят свысока. Слава Богу, что пустой призрак, слава, наука, может наполнять их душу; ежели бы не было его и не было бы девы, они ужасну­лись бы пустоты, и их грудь проломилась бы как хрусталь, из которого вытянут воздух. Нет, На­таша, я знаю все расстояние от жизни прежней и до жизни в тебе. Тут-то мне раскрылось все, а тебе целая вселенная любви, целый океан, - носись же, серафим, над этим океаном, как Дух Божий над миром, им созданным из падшего ангела.

Natalie, Natalie! До завтра, прощай. - Завтра письмо, как будто год не имел вести, душа рвется к письму. Неужели может быть любовь полнее нашей? Нет!

Жаль Emilie, зачем она едет, она должна быть, когда на наших головах будет венец, - это зре­лище еще лучше вида с Эльборуса. Благослови твоего суженого - Александра.







Еще стихи о любви




Ваши комментарии:

Имя:
Комментарий:
Введите это число:
Комментарии пользователей:

#36263 Имя: Selena [2010-10-09 18:10:28]
я в восторге!!!!!!!!!!!!!
#8428 Имя: мария [2008-01-09 19:01:27]
прост великолепно!!!!!!!!


Powered by WISCO
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru